Десоветизация и скальпель эстетики. Путь к осмыслению и преодолению наследия коммунистической и путинской эпохи

Эксклюзив. Вопрос десоветизации/декомунизации выходит за рамки политических решений и исторических исследований, вбирая в себя глубокие эстетические и философские аспекты. Это не просто борьба с символами прошлого, а вызов, затрагивающий основные основы восприятия мира, культуры и человеческой свободы. Эстетика, как философский подход, пронизывает все сферы бытия, от искусства до политики, и оказывает влияние на наше восприятие реальности, формируя то, как мы воспринимаем и реагируем на окружающий мир. В некоторых случаях эстетическое восприятие, будь то в архитектуре, живописи, быте или даже политических символах, предшествует логическому анализу, становясь основой для глубинных изменений в обществе.

Десоветизация/декоммунизация как процесс освобождения от наследия тоталитарной советской/путинской идеологии, требует не только политической воли, но и культурной переоценки. Все это невозможно осуществить без осознания эстетических и философских последствий насилия, которое принесла богомерзкая коммунистическая система.

Эстетика и политика, на первый взгляд столь далекие друг от друга, на самом деле неразрывно связаны. Особенно в тоталитарных режимах эстетические формы служат инструментом манипуляции над сознаниемчерез создания позитивного /привлекательного имиджа преступной власти.

Именно поэтому эстетика политики, как отдельная сфера философского анализа, становится столь же важной, как и эстетика искусства. В контексте борьбы с последствиями коммунистической и путинской идеологий она играет ключевую роль в реформировании общества.

Книги Теодора Адорно «Эстетика и политика» и Николая Грозы «Эстетика в политике» предлагают глубокий анализ взаимосвязи между эстетическими образами и политическими режимами, рассматривая, как идеологии используют искусство и символику для воздействия на массовое восприятие власти.

Далее мы подробно рассмотрим конкретные аспекты эстетической борьбы с последствиями тоталитарных идеологий, выявляя, как символы, образы и даже архитектура могут стать мощными средствами, как для манипуляции, так и для освобождения от наследия богоборческого коммунизма и человеконенавистнического и украинофобского путинского режима.

Отсутствие системной десоветизации после распада СССР создало предпосылки для формирования опасной смеси советской и империалистической идеологий, которые легли в основу современного российского реваншизма.

Рассмотрим анамнез проблемы. Советская идеология, несмотря на свою борьбу с фашизмом, на деле заимствовала от последнего немало черт тоталитарного режима, который она так решительно осуждала. Стремление к контролю над массовым сознанием, милитаризация общества, культ вождя и подавление инакомыслия — все эти атрибуты были неотъемлемыми как для фашистских, так и для советских режимов. Советская власть изобретательно манипулировала визуальной культурой и идеологией, превращая их в мощные инструменты пропаганды, при этом не стесняясь заимствовать методы, которыми пользовались ее «плохие» предшественники.

Превознесение героизма прошлых лет, создание мифов о великой победе и непримиримый культ Ленина и Сталина, а теперь и кремлевского карлика, лишь маскировали реальное положение вещей, а истинная цель была проста: удержание власти любой ценой. Эти же инструменты, несмотря на обличение фашизма, стали основой для того, чтобы, пройдя через несколько десятилетий, в постсоветский период вновь реабилитировать тоталитарные практики.

В результате под строгим запретом оказались не любые попытки разобраться в реальных причинах Второй мировой войны. Ведь гораздо проще было продолжать жить в атмосфере романтизации войны и её героев, чем признать, что идеологическая оболочка войны была лишь средством реализации политических интересов преступной шайки, захватившей власть.

И, несмотря на строгие меры, навязанные государством, у советской молодёжи возникла парадоксальная тяга к эстетике нацизма, видя в ней что-то привлекательное и, возможно, даже более честное, чем в их собственной «героической» мифологии.

Эстетика как элемент идеологической пропаганды в СССР была едва ли не важнейшей частью политического аппарата. Совершенно не удивительно, что именно визуальные образы и культ личности стали не просто инструментами, а целыми технологиями управления обществом. Это не могло не оставить след в восприятии миллионов людей, ведь когда повторяешь одно и то же, даже если это абсурд, не раз задумываясь над его смыслом, в какой-то момент ты начинаешь в это верить. И вот, в попытке объяснить свою идеологическую пустоту, советская система начала рисовать себе вождей и героев, при этом не обращая внимания на тот факт, что, возможно, для сегодняшних людей эти идеалы давно уже стали не более чем фарсом.

А на противоположном полюсе находилась нацистская эстетика, которая, как бы ужасно это ни звучало, демонстрировала большую притягательность. Роскошные, хорошо режиссированные, парады, изысканная форма от Хьюго Босса, фильмы Лени Рифеншталь создавали впечатление мощи и величия. Нацизм был красивой ложью, в то время как сталинско-путинский коммунизм остался серой реальностью. Именно поэтому советская визуальная культура проигрывала в глобальном масштабе: она не могла создать картинку, в которую хотелось бы верить.

Внешние проявления нацизма была тщательно продуманы, чтобы вызывать восторг, страх и ощущение величия. Знамена со свастиками, монументальная архитектура Альберта Шпеера — всё это формировало чувство принадлежности к чему-то грандиозному, сверхъестественному, великому.

Советская «эстетика», напротив, зачастую сводилась к утилитарным решениям. Её главные символы — красные знамена, изображения рабочих и колхозниц, мозаики на фасадах зданий — были рассчитаны на массовую аудиторию и работали скорее на уровне лозунгов, а не эмоционального воздействия. Они подчеркивали коллективизм, но не вдохновляли на восхищение и/ли подъем духа.

Нацизм строил иллюзию идеального мира, где порядок и героизм становятся основой существования. Эта иллюзия была ложной, но её визуальная и ритуальная упаковка отвлекала от реальности, создавая в сознании людей ощущение принадлежности к величию.

Коммунизм же, напротив, не предлагал отвлечения от реальности, а наоборот погружал в ней, топил в ее безобразии и пошлости. Его визуальный ряд акцентировал внимание на повседневности, тяжёлом труде и достижении коллективного будущего. Вместо возвышенной сказки, коммунизм навязывал прозаичное бытие, окрашенное в серо-красные тона. И в итоге он ограничился функциональной, но крайне убогой, ущербной подачей.

Его визуальный язык – это пыльные знамена, облезлые постаменты и угловатые бюсты так называемых героев (де факто плачей и бандитов), выполненные скорее для галочки, чем из вдохновения. Идеология коммунизма, нацеленная на «реальный труд и жизнь», не смогла предложить визуального контраста к этой серости. Отсюда возникает эффект «тухлой реальности», которая, вместо того чтобы вдохновлять, угнетала.

Нацисты использовали эстетику для возвышения — их символы были инструментами эмоционального подъёма. Советская символика работала на приземление — она формировала сознание, склонное к подчинению и смирению.Эстетика нацизма, несмотря на всю её жестокость и преступность, обладала уникальной визуальной силой, которая привлекала и завораживала. Она предлагала простую, но мощную формулу: принадлежность к чему-то славному, судьбоносному.

Теперь поговорим о современности. Сам факт, что сотрудники центров “Э” (по борьбе, в их убогом понимании, с тем, что они считают экстремизмом) в Швабростане называют себя «эстаповцами» (восходя к аббревиатуре СС – Schutzstaffel), демонстрирует не просто цинизм, но и осознанное признание эстетической привлекательности идеологии нацизма. Это не столько шутка, сколько выражение определенного внутреннего конфликта. С одной стороны, они должны бороться с «экстремизмом», с другой – у них наблюдается очарование эстетикой нацизма, что давно уже проникает даже в их профессиональный лексикон.

Здесь важный аспект: эстетика нацизма не была нейтральным инструментом. Она была тщательно встроена в идеологию, становясь способом манипуляции сознанием. На фоне этой эстетики серость советского наследия становится почти анекдотичной, что и подчеркивает внутренний/ментальный кризис «борцов с экстремизмом». Это их вынужденное сопоставление – визуально яркого прошлого и унылой серости текущей системы – формирует психоаналитический комплекс, который они пытаются компенсировать иронией.

Идеологии всегда использовали визуальные образы, чтобы закрепить свои ценности в сознании масс. Особенно ярко это проявлялось в XX веке, когда технологии массовой пропаганды достигли небывалого уровня.

Современные системы, стремящиеся поддерживать контроль, зачастую сталкиваются с необходимостью заимствовать элементы прошлого. Если сотрудники центров «Э» вполне себе патетично называют себя «эстаповцами», это говорит о том, что современные структуры бессознательно обращаются к более впечатляющим образам прошлого. В отсутствие собственной яркой эстетики они вынуждены опираться на готовые и хорошо работающие формы, оставленные предыдущими эпохами. И они не выбирают советский стиль, и это далеко не случайно.

Причину тому нужно искать в самой сущности советской эстетики, которая никогда не выходила за пределы лозунгов и утилитарности. Она не могла конкурировать на эмоциональном уровне с нацизмом, оставляя зрителя в состоянии подавленности или равнодушия. Неудивительно, поскольку она преимущественно развивалась в низких категориях, и от того и не смогла создать выдающуюся визуальную культуру, способную конкурировать с мощными образами, созданными нацизмом. Её наследие — унылость и однообразие — прослеживается до сих пор. Бесконечные портреты Ленина, а теперь Путина, однотипные серые дома и скучные плакаты создавали и создают атмосферу идеологического застоя. И не только так называемые борцы с терроризмом (а это типа как «элита»), но и подростки и молодежь испытывают позитивные эмоции от нацистского визуального ряда.

А заявления о том, будто быстроится«светлое будущее» (или подобные нарративы путинизма) сопровождались и до сих пор сопровождаются подавляющей однообразностью, которая внушает лишь апатию. Визуальная культура СССР не вдохновляла, а угнетала, превращая мечту в нечто, чему невозможно поверить. Постсоветские государства продолжают бороться с этим наследием, но в РФ все попытки создать новые визуальные образы остаются безликими.

Сегодня Россия, страдая от ностальгии по утраченной империи, https://newssky.com.ua/otpustyt-ymperyyu/возрождает советские символы. Георгиевская ленточка, псевдопатриотические плакаты с победобесием

и бесконечные портреты Путина в стиле «иконографического реализма» выглядят как жалкие попытки оживить прошлое. Особенно абсурдным становится возврат к советской символике на фоне современного мира. И вполне закономерно, что современные «эстаповцы» используют прозвище, напрямую перекликающееся с Гестапо, невольно раскрывая эстетику тоталитаризма, которая сегодня заменяет реальное развитие.

Но это не отменяет всей важности визуальной культуры, которая остаётся, пожалуй, ведущим инструментом в идеологической борьбе, а её успешное использование требует тонкого понимания человеческой психологии (понимание именно специфики массового сознания и массовой культуры), а также и специфики эмоциональных реакций. Без этого любые попытки создать привлекательный образ власти обречены на провал.

Однако именно в постсоветском пространстве визуальные ряды обретают особое значение, становясь ареной борьбы между унылым советским наследием и новыми национальными идентичностями.

Советская эстетика, обильно пропитанная пыльным бархатом красных, от океанов пролитой крови, знамён, изначально была построена на искусственном культе серости.

Контрастом к этой безвкусице становится Украина, которая смело избавляется от советского шлака. После 2014 года визуальная культура страны сделала огромный скачок вперёд. Национальные символы — тризуб, жёлто-голубые цвета — обрели новую силу и значение, став символами свободы и сопротивления. Городские пространства преобразуются: на месте памятников Ленину появляются современные арт-объекты, а устаревшие серые здания обретают яркие цвета. В Киеве, например, создание муралов на стенах домов стало символом возрождения городской культуры. Искусство стало не просто украшением, а голосом народа.

Современная визуальная культура Украине не боится смешивать традиции и новаторство. Проекты вроде Pinchuk Art Centre или многочисленные фестивали молодого искусства демонстрируют, как страна переосмысливает своё прошлое, используя самые современные средства выражения.

Символично, что на фоне деградации визуального языка России, Украина активно строит свою идентичность через искусство, которое вдохновляет и объединяет.

В эпоху информации визуальная культура остаётся мощным инструментом влияния. Но её успех зависит от способности вдохновлять, а не подавлять. Россия, погрязшая в пыли советских символов, лишь усиливает своё культурное убожество, тогда как Украина демонстрирует, как преодолеть тень прошлого и превратить визуальную культуру в источник силы и гордости.

И на этих факторах и базируется новая национальная идентичность. Десоветизация и деимпериализация — это ключ к освобождению от наследия тоталитарного прошлого и построению устойчивого будущего. Они требуют честного осмысления истории, устранения советских символов из общественного пространства и формирования новой массовой культуры, свободной от мифов и пропаганды. Только таким образом можно предотвратить повторение трагических ошибок прошлого и обеспечить процветание для будущих поколений.

Именно поэтому эстетические подходы могут стать катализаторами изменений, как они могут не только преобразовать искусство, но и стать мощным инструментом для борьбы с политическими режимами, несущими в себе кровь и боль народа.

Ведь именно эстетическое восприятие, созданное тоталитарными режимами, долгие десятилетия манипулировало массами, формируя ложные образы и фальшивые символы. Сегодня настало время вернуть истинные смыслы и восстановить гармонию.

Борьба с наследием кровавого богомерзкого коммунизма, и проросшего из него путинского рашизма требует не только логического, но и эстетического анализа, восприятия и переосмысления.

Ведь каждый символ, каждый образ в искусстве и политике способен как разрушать, так и созидать.

Мартин Скавронский, россивед, для Newssky.